Упал! (прости невинность!). Как змея,
Маврушу крепко обнял он руками,
То холодея, то
как жар горя,
Неистово впился в нее устами
И — обезумел… Небо и земля
Слились в туман. Мавруша простонала
И улыбнулась; как волна, вставала
И упадала грудь, и томный взор,
Как над рекой безлучный метеор,
Блуждал вокруг без цели, без предмета,
Боясь всего: людей, дерев и света…
Неточные совпадения
Но вот уж близко. Перед ними
Уж белокаменной Москвы,
Как жар, крестами золотыми
Горят старинные главы.
Ах, братцы!
как я был доволен,
Когда церквей и колоколен,
Садов, чертогов полукруг
Открылся предо мною вдруг!
Как часто в горестной разлуке,
В моей блуждающей судьбе,
Москва, я думал о тебе!
Москва…
как много в этом звуке
Для сердца русского слилось!
Как много в нем отозвалось!
Прекрасны вы, брега Тавриды,
Когда вас видишь с корабля
При свете утренней Киприды,
Как вас впервой увидел я;
Вы мне предстали в блеске брачном:
На небе синем и прозрачном
Сияли груды ваших
гор,
Долин, деревьев, сёл узор
Разостлан был передо мною.
А там, меж хижинок татар…
Какой во мне проснулся
жар!
Какой волшебною тоскою
Стеснялась пламенная грудь!
Но, муза! прошлое забудь.
Дорога пошла в
гору. Жарко. Мы сняли пальто: наши узкие костюмы, из сукна и других плотных материй, просто невозможны в этих климатах. Каков
жар должен быть летом! Хорошо еще, что ветер с моря приносит со всех сторон постоянно прохладу! А всего в 26-м градусе широты лежат эти благословенные острова.
Как не взять их под покровительство? Люди Соединенных Штатов совершенно правы, с своей стороны.
Я надеялся на эти тропики
как на каменную
гору: я думал, что настанет,
как в Атлантическом океане, умеренный
жар, ровный и постоянный ветер; что мы войдем в безмятежное царство вечного лета, голубого неба, с фантастическим узором облаков, и синего моря. Но ничего похожего на это не было: ветер, качка, так что полупортики у нас постоянно были закрыты.
Жар несносный; движения никакого, ни в воздухе, ни на море. Море —
как зеркало,
как ртуть: ни малейшей ряби. Вид пролива и обоих берегов поразителен под лучами утреннего солнца.
Какие мягкие, нежащие глаз цвета небес и воды!
Как ослепительно ярко блещет солнце и разнообразно играет лучами в воде! В ином месте пучина кипит золотом, там
как будто
горит масса раскаленных угольев: нельзя смотреть; а подальше, кругом до горизонта, распростерлась лазурная гладь. Глаз глубоко проникает в прозрачные воды.
Пооденутся в турецкие и татарские платья: все
горит на них,
как жар…
«Матушка, не плачь, голубушка, — говорит, бывало, — много еще жить мне, много веселиться с вами, а жизнь-то, жизнь-то веселая, радостная!» — «Ах, милый, ну
какое тебе веселье, когда ночь
горишь в
жару да кашляешь, так что грудь тебе чуть не разорвет».
Первый раз в жизни я видел такой страшный лесной пожар. Огромные кедры, охваченные пламенем, пылали, точно факелы. Внизу, около земли, было море огня. Тут все
горело: сухая трава, опавшая листва и валежник; слышно было,
как лопались от
жара и стонали живые деревья. Желтый дым большими клубами быстро вздымался кверху. По земле бежали огненные волны; языки пламени вились вокруг пней и облизывали накалившиеся камни.
— А ты про одни дрожди не поминай трожды. Про то говорено и вечор и сегодня. Сказано: плюнь, и вся недолга, — говорил Патап Максимыч. — Я к тебе проститься зашел,
жар посвалил, ехать пора… Смотри ж у меня, ворочай скорей, пора на
Горах дела зачинать… Да еще одно дельце есть у меня на уме… Ну, да это еще
как Господь даст… Когда в путь?
— Оклады на иконах
как жар бы
горели, — не останавливаясь, продолжала Манефа.
Как было мне жаль бедную Парашу,
как она жалобно на меня смотрела и
как умоляла, чтоб я упросил маменьку простить ее!.. и я с
жаром просил за Парашу, обвиняя себя, что подверг ее такому
горю.
Апрельское солнце ласково заглядывало в кухню, разбегалось игравшими зайчиками по выбеленным стенам и заставляло
гореть,
как жар, медную посуду, разложенную на двух полках над кухонным залавком.
В главной больнице, бывшей до того времени в ведении приказа общественного призрения, умывальники
горели как жар. Краснов, по очереди с специалистом Вилковым, ежедневно посещали больницу, пробовали пищу, принимали старое белье, строили новое, пополняли аптеку и проч. Губернатор, узнав о такой неутомимой их деятельности, призвал их и похвалил.
Я и не заметил,
как дошел домой, хотя дождь мочил меня всю дорогу. Было уже часа три утра. Не успел я стукнуть в дверь моей квартиры,
как послышался стон, и дверь торопливо начала отпираться,
как будто Нелли и не ложилась спать, а все время сторожила меня у самого порога. Свечка
горела. Я взглянул в лицо Нелли и испугался: оно все изменилось; глаза
горели,
как в горячке, и смотрели как-то дико, точно она не узнавала меня. С ней был сильный
жар.
Не без намерения употребил я слово «опрятный»: не только сама хозяйка казалась образцом чистоты, но и все вокруг нее, все в доме так и лоснилось, так и блистало; все было выскребено, выглажено, вымыто мылом; самовар на круглом столе
горел как жар; занавески перед окнами, салфетки так и коробились от крахмала, так же
как и платьица и шемизетки тут же сидевших четырех детей г. Ратча, дюжих, откормленных коротышек, чрезвычайно похожих на мать, с топорными крепкими лицами, вихрами на висках и красными обрубками пальцев.
А одежа, одежа, мое дитятко, вся,
как жар,
горела; на голове шапочка, золотом шитая, словно с крыльями; в руке волшебная тросточка с серебряным набалдашником: махнет ею раз, другой, и версты не бывало!» Но я с старушкою заговорился.
Богатая ферезь ее,
как жар,
горит.
Кровля из немецкого железа, выбитого так тонко,
как лист на дереве,
жаром горит.
— Нет, радость моя, речь-то у нас была об Антоне-лекаре. А куда
как жаль, что басурман! такого молодца и между нашими москвичами поискать. Всем взял: и ростом, и пригожеством; взглянет — словно жемчугом окатным дарит, кудри по плечам лежат, словно
жар горят, бел, румян, будто красная девица. Диву даешься, откуда такая красота, с божьего ли изволения или неспросту, от нечистого наваждения. Так бы и глядела на него, да кабы не грех молвить, и на том свете досыта б не насмотрелась.
Иконы
горели как жар; дорогие камни и жемчужины, унизывавшие их золотые венцы переливались всеми цветами радуги.
Золото же твое
горит,
как жар, я страшусь принять его: оно прожжет руку мою; звук его будит совесть, а не усыпляет ее.
Иногородный. Нет, напрасно. Сейчас вот эта самая вдова Пивокурова, — страсть! Вся,
как жар,
горит; одно слово — пышность. Может, по московскому вкусу оно не придется?
Золото же твое
горит,
как жар, я страшусь принять его: оно прожжет руку мою; звук же его будит совесть, а не усыпляет ее.
Лицо мое между тем
горело все больше и больше и стало красное
как кумач. У меня сделался
жар — неизменный спутник всех моих потрясений.
Нечего и говорить, что мы, я и Матреша, не сомкнули глаз ни на минуту в эту ночь. Маленький принц
горел как в огне. Его била жестокая лихорадка, несмотря на то, что мы закутали его так, точно на дворе был двадцатиградусный мороз. Его зубенки стучали, глаза
горели горячечным блеском, а крошечное личико было багровое от
жару.
Сквозь пот и красные пятна, которыми
жара покрывала его лицо, пугливо смотрела серая землистая бледность; глаза запухли и
горели лихорадочным огнем; наскоро причесанные, слипшиеся от квасу волосы местами высохли и торчали растерянными кисточками,
как будто несколько ночей не спал этот человек, терзаемый нечеловеческим ужасом.
От горячих щей и от
жары,
какая была в комнате, у меня сильно
горело лицо.
Жара стояла нестерпимая, солнце пекло вовсю… К тому же десятилетний Юрик был тяжелым, крупным мальчиком, и нести его было нелегко. По лицу бедного Фридриха Адольфовича текли ручьи пота и глаза его выражали мучительную усталость. Бедный толстяк еле-еле передвигал ноги под чрезмерной тяжестью своей ноши. Но он не думал о себе. Все его мысли сосредоточились на несчастном ребенке. Он совсем позабыл о том,
как много неприятностей и
горя причинил ему этот ребенок за короткое время его пребывания на хуторе.